№3(19)
Март 2005


 
Свежий номер
Архив номеров
Персоналии
Галерея
Мастер-класс
Контакты
 




  
 
РЕАЛЬНОСТЬ ФАНТАСТИКИ

ПЛАМЕННЫЙ МОТОР

Марина Дяченко , Сергей Дяченко , Андрей Валентинов , Генри Лайон Олди


Дорогие друзья! Наконец-то сборник «Пентакль» вышел («Эксмо», серия «Триумвират»). Это детище 3 авторов, но если считать по душам, то последних сразу пять наберется: Марина Дяченко, Сергей Дяченко, Олег Ладыженский, Дмитрий Громов, Андрей Валентинов. В цикле 30 рассказов, химерно прошитых суровой ниткой реальности. Главная закавыка, однако, в том, что авторы под угрозой расстрела не признаются — кому что принадлежит. А, может, и сами позабыли :-)… В ответах на вопросы «пентаклевцы» слегка приподнимают завесу тайны. Здесь же нашим журналом объявляется КОНКУРС — КТО ТОЧНЕЕ ДРУГИХ УГАДАЕТ АВТОРСТВО РАССКАЗОВ? Более подробно о состязании — во воемя презентации книги на «Портале» (Киев, 14-17 апреля 2005 г.). Итоги конкурса планируется подвести на «Звездном мосту-2005».

1

Жил-был Сенька Бурсак по прозвищу Джип Чероки.

Жил он под голубым небом двадцать лет без малого, а был телом статен, обличьем хорош и в придачу блондин. В семействе Бурсаков льняные кудри не в новинку, особенно у мужиков, погубителей девичьей скромности. Да только у Сеньки это дело на редкость хорошо вышло — длинно, пышно, с волной. Пожалуй, в сокрушении его молодой биографии кудри сыграли не последнюю роль, но речь о том позже начнется. А сейчас давайте покрутим щурам хвосты для затравки.

Любил младой Сенька отца, Федора Тимофеевича, знатного токаря шестого разряда. Любил и мать, Наталью Прокофьевну, библиотекаршу в 7-й детской библиотеке им. О. Кошевого. Бабушек-дедушек любил, старшего брата Валентина, забритого в погранцы и оставшегося на сверхсрочную, рубежи охранять, младшую сестренку, Катьку-егозу, сопливую ябеду из седьмого «Ж». А пуще всего любил юный Бурсак родного дядьку по отцовской линии, Степана Тимофеевича, лабуха-трубача из оркестра под руководством ударника Зямы Рубинчика, что при местном ДК обретался. Души в нем пацан не чаял, в музыканте. Нарочно на свадьбы-похороны бегал, где дядька сотоварищи «Лимончики», «Заветный камень» и трагического Шопена наяривал.

Приобщался к высокому.

От широкоплечего, громогласного Степана Тимофеевича пахло праздником. Сенька визжал, когда трубач бросал его к потолку или к самому небу, если дело было на улице, а потом тесно прижимал к колючему пиджаку. Труба дядюшкина сверкала золотом, дыхание тянулось драгоценной звонкой нитью, здоровье позволяло на втором литре без запинки слабать «Костю с Пересыпи» соло, и даже руководитель оркестра, корифей провинциального джаза Рубинчик, говорил оркестрантам, указывая на бодрого лабуха:

— Ша, шлемазлы! Вам до Стёпы, как до Киева раком!

А потом трижды плевался через левое плечо — от сглазу.

В восемь лет, сдавшись под напором отрока, родители определили Сеньку в музыкальную школу «Веночек», что на улице 3-го Интернационала. Злые языки, особенно из числа знакомых с преподавательским составом, давно перекрестили сей храм муз в «Виночек», а то и в «Шиночек», но Сеньку это не остановило. От многих учителей пахло праздником, как и от дяди-любимца, — значит, правильное место. Отсюда прямой путь в счастливое будущее, то есть в ЗАГС или на кладбище. Только не клиентом, женихом или жмуром, а лихим дударём, сокрушителем сердец.

Приехав на побывку, старший брат Валентин одобрил выбор семьи. Даже напророчил великую судьбу — службу в духовом оркестре ордена Ленина Высшей пограничной школы, лучшем из военных духовых оркестров.

— Терпи, казак, атаманом будешь! — сказал Валентин, и тут же поправился. — В смысле, дирижером!

А через плечо сплюнуть, как делал мудрый ударник Зяма, забыл.

Ну и сглазил, конечно.

Вместо трубы Сеньке купили виолончель. Подержанную, старую, с залатанной трещиной и облупившимся лаком. Труба стоило неподъемно дорого, даже при содействии дяди Степана Тимофеевича, а у соседей Чмыховых дочка забеременела в пятнадцать лет и бросила музыку со всеми вытекающими. Соседи Чмыховы рады были сдыхаться от мебели со струнами за бесценок, а тут такое счастье, как семья Бурсаков! Поторговались и ударили по рукам.

Чем плюнули Сеньке в самую душу.

Три года, плача и стеная, сидел юный Бурсак на стуле, неприлично раздвинув ноги, и терзал смычком корявую тушу ненавистницы. «Сельский танец» Рамо, «Вокализ» Рахманинова, «Прялка» Поппера. Звук у «вилыча», как прозвал Сенька толстую заразу, выходил не в пример золотому пению трубы — гнусавый, хриплый, низкий, словно у носорога. Малец никогда не слышал, как ревет (ухает? хрюкает? мычит?!) носорог, но искренне полагал, что именно так. И вел свой последний, свой решительный, свой безнадежный бой на всех фронтах. Три года пилил гадских родственников, скандалы учинял, подзуживал бабушек-дедушек. Пять раз начинал голодовку и пять раз бросал на середине — очень кушать хотелось.

И однажды добился своего.

— Вот, Стёпа! — сказал Зяма Рубинчик ухарю-трубачу, Сенькиному дяде. — Помни мою доброту, чувак!

— Вот! — сказал Степан Тимофеевич родному брату Федору Тимофеевичу, знатному токарю шестого разряда. — С тебя бутылка!

— Вот! — сказал Сеньке веселый, раскрасневшийся папаша, приговорив с братом бутылку, и еще одну бутылку, и еще полбутылки под редиску, чеснок и «Бородинский» хлебушек. — Дуди, обормот!

— Вот! — сказал Сенька и показал дулю злой судьбе. — Выкуси!

Так Бурсак перебрался с виолончели на трубу, и жизнь его напомнила праздник.

Даже пахло от жизни знакомым образом.

По окончании музыкалки Сенька в консерваторию идти не захотел. То ли видеть себя «консервом задрипанным», как сказал Зяма Рубинчик в приватной беседе, претило Сенькиной гордости, то ли перспективы показались мизерными для юных амбиций. Пошел Бурсак на Бурсацкий спуск, что катится кубарем вниз до самого Центрального рынка, сдал документы и спустя месяц обнаружил себя на спуске-однофамильце студентом Академии культуры, опять же прозванной злоязыкими доброжелателями Академией культуры и отдыха. Отделение, значит, руководителей самодеятельных духовых оркестров, культурно-просветительный факультет.

Культура Сеньке понравилась до чертиков.

А просвещенье — и того больше.

Два года катался, как сыр в масле. Дудел в дудку, зевал на лекциях, девок портил или улучшал, смотря с какой стороны на девку смотреть. Зачеты-экзамены сдавал ни шатко, ни валко. Наладил нужные знакомства, к людям подходил весело, но с уважением; люди платили озорному, лукавому хлопцу ответной симпатией. Подрабатывал в Зяминой команде, радуя мать-отца финансовой самостоятельностью. Обзавелся прозвищем «Джип Чероки» — матерно ругаться не любил, а посему там, где иной вставил бы «Твою мать!» или чего похлеще, позабористей, вставлял безобидное, но вкусное:

— Ать, джип-чероки, разрули малина!

В сентябре, на третьем курсе, отправили студента Бурсака в окрестности райцентра Ольшаны, в село Терновцы, на сельхозработы. Такой, значит, себе месяц смычки города с деревней.

Там Сенькино счастье под откос и ушло.

2

«ЛАЗик» тормознул на краю села и уныло чихнул.

Трехэтажная, как брань зоотехника, домовина общаги навевала отчаяние. Серый, в морщинах и складках, бетон был похож на шкуру дохлого слона. Крышу венчал косой православный крест телеантенны — насест воронья. Разевая клювы, птицы хором глумились над городскими байстрюками.

Студентов встретили пыль и запустение. В комнатах из всей мебели обнаружилась лишь паутина по углам. Даже вездесущих монстров — панцер-кроватей со скрипучей сеткой — и тех не было. Озадаченный руководитель открыл сезон охоты на коменданта, а молодежь, пользуясь отсутствием начальства, прямо на крыльце откупорила прихваченные в дорогу «огнетушители».

«Агдам» — это хорошо, — думал Сенька, употребляя из горла законную порцию портвейна. — И до самогона местного доберемся, никуда он, джип-чероки, не денется. А вот как тут, интересно, насчет девок?»

Бурсак однозначно намеревался превратить смычку в случку. Воображение рисовало ядреную и податливую деваху, ночь, сеновал, в прорехи крыши хитро подмигивают звезды, шепча на общегалактическом: «Даст ист фантастиш!..» Даешь разнузданную эротику на лоне природы!

А иначе какого рожна было сюда ехать?

Спустя час объявился руководитель, волоча за собой коменданта. Деда словно за шкирку извлекли со съемок какой-нибудь «Поднятой целины»: куцый пиджачишко, широченные галифе времен батьки Махно, сапоги «гармонью» и антикварный картуз набекрень. На лацкане дедова пиджака сиял орден Трудового Красного Знамени. Сенька и не подозревал, что подобные экземпляры еще топчут нашу грешную землю.

— В конце концов, Николай Гаврилович!.. мы не намерены!.. мы настаиваем...

— Угу, настаиваем... на корочках, на облепихе... — невпопад отзывался старый хрыч.

Гремя ключами, комендант открыл кладовку. Напялив очки с дужкой, скрепленной изолентой, начал строго по списку выдавать: кровати (быльца — отдельно, сетки — отдельно), полосатые матрасы, ветхие простыни и наволочки, одеяла, подушки, хромые стулья, тумбочки...

Обустройство быта заняло все время до обеда.

Голодные и веселые, студенты отправились в столовую. Работы сегодня, как разузнал пронырливый Тоха с методического, не предвиделось, и народ живо настроился в до-мажор. Обед «по-селянски» вызвал желудочный экстаз. Наваристый борщ с ломтями говядины, безумных размеров миска, где плавал в жиру гуляш с картошкой, стакан сметаны из чистых сливок, белых, как вишневый цвет, и ягодный компот. В раю, пожалуй, кормят проще.

Набив животы, культуртрегеры со вкусом выкурили по сигаретке.

— Айда? — спросил Тоха, горя любопытством.

Народ согласился.

Из здешних достопримечательностей удалось осмотреть сельмаг «Продукты», где хранился стратегический запас вермишели и коньяка «Десна». Через дорогу от магазина куры и гуси квохтали под запертым на замок амбаром с вывеской «Клуб». Двери амбара украшал декрет местной власти, написанный от руки:

«Танцы у понедилок, середу та п'ятныцю з 20:00. Драцца на вулыци!»

Рыжий кочет наседал на черного, подтверждая ситуацию.

«Здесь и будем девок окучивать, — решил Сенька. — Главное на улицу поодиночке не выходить, чтоб не драцца. Иначе местные рожу начистят...»

Вернувшись в общагу, Бурсак до ужина продрых без задних ног, копя силы для грядущих подвигов на ниве секса. И снилась Джипу Чероки девушка его мечты. Не девка, не телка, не чувиха или бабец — язык не поворачивался оскорбить мечту противным словцом.

— Пойдешь со мной? — улыбнувшись Сеньке, спросила мечта.

— Да! Да! Пойду! — вострубил Джип Чероки...

И проснулся от дружного хохота.

Оказалось, пока он спал, в комнату заявился комендант.

— Ну шо, хлопцы? Хто из вас по бабской части главный угодник?

Соседи дружно указали на спящего Бурсака.

— Значитца, тебе, белявый, и работать с ихней братией, — решил дед. — Коров пасти пойдешь.

Тут-то Сенька и завопил со страстной истомой: «Да! Да! Пойду!»

3

В пастухи, кроме Сеньки, определили Тоху-проныру и Валерку Длинного. Остальных подрядили рыть котлован под новую школу, так что троице выпал счастливый билет. Жаль, танцы накрывались медным тазом — жить пастухам, как сообщил вредный дед, придется отдельно, на хуторах. Оттуда до скотофермы и пастбищ ближе.

— Не печалься, Джип! У тебя телок будет вайлом! — подначивали остряки. — Ты их кнутом, кнутом, и в кусты...

Отужинав, парни под руководством неутомимого коменданта вышли за околицу.

И побрели в степь.

Шагать вдоль проселка, плохо различимого в сумерках, пришлось далеченько. Лямки рюкзака, собранного впопыхах, быстро натерли плечи. Раздражал дед: фыркая в усы, он без продыху бубнил о люцерне, товарище Троцком, своем внуке Мыколе, названном в честь деда-орденоносца, яблоневом саде, куда коров гонять не след, какой-то бедовой Гальке, которой только попадись на зубок... Наконец Тоху, обессиленного дедовой болтовней, оставили на попечение дородной молодицы, а Длинного вверили заботам пасечника, похожего на столяра Джузеппе Сизый Нос. Бурсак плелся за комендантом, завидуя приятелям. Одного, глядишь, хозяйка пригреет, другого пасечник медовухой, как пить дать, угостит. А ты топай незнамо куда...

Впереди, зеленый и дохлый, мелькнул свет в окошке. Лишь подойдя вплотную, Сенька разглядел избу-раскоряку, огороженную косым плетнем. Колья украшали горшки и лаковые макитры. Ветер качал в окне прозрачную от ветхости занавеску, выкрашенную в цвет болотной ряски.

— Отчиняй, Никифоровна! Постояльца тебе привел, как обещался...

Дверь отворилась с душераздирающим скрипом.

— Ты б еще в полночь заявился, Мыкола! Добрые люди спят давно...

На пороге возникла дряхлая, но вполне бодрая карга, грозя деду клюкой.

— Не лайся, старая. Хлопцу повечерять надо было? Ото ж...

— Знамо, мужикам бы только жрать! Чай, и сама б накормила... Эй, бурсак, чего топчешься? Заходь в хату...

####

Карга оказалась шустрой не по годам. По горнице шныряла мышью. Семена мигом стала звать Сенькой, на кудри льняные косилась с одобрением, и за десять минут ухитрилась выпытать у ошалелого квартиранта всю биографию. Желая отвязаться от любопытной бабки, Сенька сказался уставшим, закрылся в выделенной ему каморке и, забравшись под перину, задремал.

Однако вскоре позывы «гидробудильника» погнали Бурсака на двор.

Луна зашла за тучу, серебрясь щербатым краешком. Тьма копилась вокруг, едва ли не бросаясь под ноги. «Поди, отыщи нужник!» — злобствовал Сенька. Не мудрствуя лукаво, он подошел к плетню и облегченно зажурчал. Когда же повернулся к дому, застегивая ширинку, то первым делом обнаружил два ярко-зеленых глаза.

Глаза изучали парня с нездоровым интересом.

— Брысь! — махнул рукой Джип Чероки.

Для обычной кошки глаза были великоваты. И расстояние между ними удручало, наводя на малоприятные мысли. Сенька осторожно двинулся вдоль плетня. Если тварь останется на месте, есть шанс обойти ее, быстро рвануть в хату и захлопнуть за собой дверь. Невидимая во мраке башка зверя шевельнулась, следя за маневром квартиранта. Луна над хутором робко высунулась из-за тучи, желая принять участие, и у Бурсака вырвался вздох облегчения.

— А, это вы...

Он чуть не добавил «старая дура», но вовремя прикусил язык.

— Напугали меня, джип-чероки...

Бесстыжая старуха, которой так невовремя вздумалось любоваться естественными отправлениями гостя, кивнула в ответ. Дескать, да, напугала. Вместо извинений она скрутила мосластую дулю размером с добрый горшок и ткнула в Бурсака, каркнув во все горло. Что именно, Сенька не разобрал. Хотел переспросить, но неожиданно для себя издал загадочный трубный звук. Будто любимую трубу в глотку вставили, а потом завили винтом, на манер валторны.

— У-у-у!

Едва пакостный гудок нарушил тишину ночи, cкрутило Сеньку в бараний рог. Узлом завязало, наизнанку вывернуло да оземь шваркнуло. Ни жив ни мертв, стоит Бурсак на четвереньках. Моргает, ветры пускает, бурчит расшалившимся брюхом.

Это, значит, Сеньке так представляется.

А ежели из-за плетня глянуть, совсем другая картина выходит.

Воздвигся посреди двора иностранный монстр, чудо-юдо заморское — джип «Grand-Cherockee». Смоляной лак крыльев в лунном свете блестит. Фары мигают, из выхлопной трубы сизый дымок курится. Вместо сердца — пламенный мотор. Бьется ровно, мощно, силушки лошадиные табунами гоняет. Лампочки на приборной панели мерцают, словно огоньки покойницкие на болоте-трясине. Манят-заманивают: прокатись, мол!

Застоялся железный конь без дела.

А карга старая и кочевряжиться не стала. Шасть за руль! — только дверца мягко плямкнула, словно губа драконья. Сенька от наглости хозяйкиной благим матом заорал. С перепугу, а больше от возмущения. Добро б оседлала, ведьма, а то ведь — стыдно сказать! — внутрь тебя лезет! Вытряхнуть бабку из себя наружу не представлялось никакой возможности. Карга же тем временем педаль газа по самые Сенькины гланды утопила.

Видать, сто лет на иномарках по здешним буеракам гоняет.

Наловчилась.

И бросилась трава степная, чабрец-душица, навстречу.

Понесся Сенька Бурсак по бескрайней украинской степи, мыча бугаем-производителем. Рассекли темень лучи галогенных фар. Завизжала от радости старуха-гонщица. Взлетает машина на ухабах-колдобинах, мелкие камни в днище колотят, — что ж ты творишь, зараза?! больно! — кренит машину вправо-влево, словно катер на крупной зыби...

Поди-разгонись по нашему бездорожью!

Был бы на месте «Grand-Cherockee» какой-нибудь «Мерседес» или «Шкода» — лежать пижону в овраге. А джип-работяга ничего, держится. Впрочем, когда вырулила ведьма на шоссе, вздохнул бедняга с облегчением. По ровному асфальту мчаться не в пример веселей. Если б не старуха в потрохах, вообще б за счастье сошло.

Ага, жди от судьбы кукиша.

Свернула карга на раздолбанный проселок, а там и в лес.

Тут-то и взяла Бурсака злость. Сколько ж можно над человеком измываться?! Прям-таки из себя вышел — эх, думает, бабка, ты только из меня выйди, устрою я тебе «Формулу-1»! Намотаю на колеса, пикнуть не успеешь!

Никогда раньше не водилось злых мыслей у веселого трубача.

А нынче осерчал не на шутку.

Глядь — впереди опушка. За опушкой озеро маячит. Туман над водой висит, тени в тумане хоровод водят. Выскочила карга из Сеньки, одежонку скинула, бесстыдница, и к озеру. А ключ зажигания вынуть и забыла! Напрягся Бурсак, взрыл траву колесами. Злобу сердечную в бак перелил, с ручника снялся, искрой пыхнул. Одно и успела подлая ведьма — обернуться. Ох, и врезал ей студент бампером, от души! Взлетела бабка в воздух куклой сломанной; трижды, пока летела, перекувыркнулась. Упала у кромки воды, лежит, не шевелится.

Тени разбежались — от страха, должно быть.

Уж больно грозен ты, джип-чероки, Семен Бурсак!

Стоит Сенька на карачках, башкой кудлатой мотает. Нет колес, нет мотора — коленки, сердце, родная печенка, «Агдамом» траченая! Сгинуло наваждение. Плюнул Бурсак с чувством, встал кое-как и хотел было прочь идти. Да задержался. Подошел к воде, на мучительницу глянуть напоследок — и застыл соляным столбом.

Лежит на земле девушка его мечты.

В чем, значит, мать родила.

4

Двое тунеядцев, ранее судимых, известные Павловской братве как Гоп со Смыком, которые ранним утром угнали от «неотложки» джип «Grand-Cherockee», успели вовремя.

Явись угонщики раньше, их спугнула бы толчея возле клевой тачки.

Доктора и медсестры, изумленно галдя, извлекали из салона обнаженную барышню — в обмороке, с подозрением на сотрясение мозга. Как барышня в таком состоянии вела машину, и зачем, уже добравшись до больницы, перелезла на заднее сиденье, где и отключилась — этого врачи понять не могли.

А Гопа со Смыком проблемы психованных девиц не интересовали вовсе.

Куда больше их интересовали башли, какие барыга Сумчанин грозился отвалить за джип. Не забивая себе голову всякими глупостями, они завели мотор и рванули по улице, а потом и по проселку так, что только дымок закурился. Минут через тридцать Сенька Бурсак оказался в хлеву, а Гоп со Смыком, по-быстрому раздавив шкалик, разделились: Смык остался курить на крылечке, а Гоп поспешил к Сумчанину дать знать, что «товар готовый».

И стоял Сенька, уткнувшись погасшими фарами в щелястую стену, попирая ребристыми колесами обильно унавоженный земляной пол. И думал... Чем джипы думают? Верно, коробкой передач... И не думал даже, а так, грезил. И представлялась ему девушка его мечты — прекрасное виденье, с глазами синими, как василечки во ржи, с лицом белым, залитым кровью. Грозила пальцем, тихая, укоризненная: что же ты, Сеня, мечту-то предал?

Как барыга Сумчанин расплатился с угонщиками, и не остались ли Гоп со Смыком внакладе — история умалчивает; Сенька было задремал, стоя на четвереньках, когда дверь хлева распахнулась, и явился некто бритый, как девичья ляжка накануне танцев. И обратно в Сеньку полез; Бурсаку, вроде, не привыкать, а противно — сил нет. Ну, думает, погоди у меня... Выехали с проселка на трассу, набрали сто сорок, потом сто шестьдесят — взял Сеньку кураж. Сто восемьдесят на спидометре, мошки на ветровое стекло намазываются, тополя вдоль дороги, столбы, дома — все сливается. Пламенный мотор из груди рвется — еще, еще, скорей!

На перезде проскочили перед поездом — машиниста чуть инфаркт не хватил. А стрелочник ничего и не заметил — так, мелькнуло что-то, может, джип, а может, в глазах кружение после вчерашнего.

Оглянуться не успели — подъезжают уже к Киеву. Тут бритоголового мочевой пузырь и подвел. Вышел из машины, и добро бы в кусты — так нет, вздумал отлить прямо на колесо. Крутость свою, значит, застолбить по-собачьему.

Ну, Сенька с места взял сто двадцать — дым из-под колес. Остался крутой пацан стоять на дороге — рот открыт, за ширинку держится. Сенька ему напоследок подмигнул стопсигналами — и заржал, заревел мотором, заиграл клаксоном “Лимончики”. Так расшалился, короче, что едва пост ГАИ не пропустил.

А пост ГАИ — не шуточки. Скатился Сенька с обочины и перекинулся опять человеком. Морду утер от налипших мошек. Сел, пригорюнившись, и думает: чего теперь?

5

Почти целый месяц носило Сеньку по Крыму. Никогда прежде моря не видел — как не глянуть хоть одним глазком? Был в Новом Свете, в Симеизе, в Алупке, в Ялте, в самом Севастополе. Приспособился деньги зарабатывать — станет на набережной и дудит себе «Йестедей» и «Куда уходит детство». Кудри льняные на солнце выгорели, лицо смуглое, глаза ясные, нескромные. Девки ему кидали деньги пригоршнями — так что хватало и на бензин, и на пончики, и на портвейн «Массандра», который оказался не хуже «Агдама». Бархатный сезон в том году удался на славу — жара, как летом. Днем в море купайся, ночью по дорогам мотайся, хоть по горам, хоть по степи... Хорошо? А вот не хорошо.

Беда у Сеньки, болит мотор в груди. Вокруг девок — табуны, это тебе не село, это всесоюзная здравница. Тут они все загорелые, в коротеньких юбчонках, в маечках на бретельках, а на пляже так и вовсе в трусах и лифчике. Лафа, казалось бы, Сеньке Бурсаку. Да только не может он на них смотреть, что на худых, что на толстомясых. Одно лицо стоит перед глазами днем, перед фарами ночью. Одна картина — как она летела, бедная, трижды через голову кувыркнулась...

А возвращаться страшно.

Три раза Сенька через горы переваливал и три раза обратно спускался. На четвертый не выдержал; проскочил через Симферополь, как ревущая летучая мышь, выехал на трассу и заложил на спидометре двести.

Вот и Ольшаны.

Вот и Терновцы, село заветное.

Подкрался тихо-тихо. Постоял под окнами общаги, слушая богатырский храп. Наработались, видно, студенты, нагулялись с девками за месяц, завтра обратно в город — на лекциях спать, дудеть и бренчать, нести в массы разумное, доброе, вечное.

Вздохнул Сенька — и покатил по степи проселком. Покатил с погашенными фарами, на малых оборотах. Видит — впереди огонек зеленый, болотный. Стоит изба-раскоряка, над ней утреннее небо светлеет и горит одинокая звездочка. Сенька совсем притаился, железным брюхом к земле припал...

Тут дверь — скрип. И бочком, будто крымский краб, помятый детишками, выходит старуха. На голове платок намотан так, что лишь кончик носа виднеется. Идет — охает, за поясницу держится. Хромает, ногу подволакивает. Нет, не в добром здравии карга.

Пошла старуха в сарай, чем-то там загремела, запричитала невнятно; у Сеньки сердце от страха зашлось. Видит — а у калитки лежит его рюкзак неразобранный. Лежит, будто нарочно дожидается.

Сенька за лямку хвать — и деру. Через всю степь человеком бежал — легкие-то могучие, трубой тренированные, да и здоровьем Господь не обидел. Прибежал к общаге вовремя — студенты толпились перед крыльцом, все румяные, загорелые, оживленные по случаю окончания трудового семестра. И на горизонте нарисовался “ЛАЗик” на предмет отвезти культуртрегеров домой.

Завидев Сеньку, хлопцы кинулись его обнимать, хлопать по плечам и по спине, так что внутри зазвенело.

— А, Джип! Гляди, какой щекастый! Отъелся на хуторе? Как твои телки — не разбежались?

Сенька растерялся и не знал, что говорить. Зыркнул на руководителя — тот у себя в блокноте галочку поставил и рукой махнул: залезайте, мол, в автобус. Как будто так и надо, как будто Сенька, вместо того, чтобы по Крыму гонять, целый месяц за коровами ходил с кнутом!

Студенты набились в автобус. Глянул Сенька сквозь мутное стекло — а за забором девки стоят, штук семь, и физиономии у девок грустные-прегрустные. Колька-барабанщик на стекле телефончик пишет. Тоха с методического и вовсе в автобус не спешит — шепчет что-то на ушко чернявой, заплаканной, бумажку сует в ладонь...

Отвернулся Сенька. Тоска взяла.

6

Трудовой семестр Сеньке засчитали, как и прочим, и пошла жизнь по-прежнему, только совсем наоборот. Никакой радости не осталось у Бурсака.

Пьет, а выпивка вместо праздника тоску приносит. Мать Наталья Прокофьевна тревожилась — боялась, сглазили Сеньку. А он пытался убедить себя, что все приключения ему привиделись. Пытался вспомнить, как жил на хуторе, как пас коров, как пил самогон со знакомым дедом и совещался с ним насчет Троцкого — так нет же! Действительность — баба суровая, вроде как комиссар из пьесы Корнийчука. Не давала над собой надругаться.

И карта Крыма была здесь. И мать в ответ на осторожный Сенькин вопрос охотно ответила: да, сынаша, ты, когда заезжал за трубой, сказал, что доярки по культуре соскучились очень... А самое главное — сердце ведь не обманешь. И носился Сенька по ночным улицам, переливая страдания в рев мотора. Не раз и не два удирал от гаишников, однажды чуть кошку не задавил — еле вырулил. Фару подбил — потом две недели ходил с фингалом. Просил и молил девушку своей мечты: ну приснись ты мне хотя бы! Приснись!

Не снилась.

Наступила зима и прошла. Сенька исхудал, стал ко всему равнодушен, даже к музыке, и Зяма Рубинчик его из своей команды вежливенько попросил. Не сразу, конечно, а после того, как Сенька два раза опоздал на похороны. Ша, шлемазлы... Кто же такое потерпит?

Дядька Степан Тимофеевич, подвыпив, пытался заводить с Сенькой откровенные разговоры, но все зря. Бурсак молчал, словно каменный.

Наступил апрель, и аккурат в день рождения великого вождя, когда на город опустились полчища мошек, и пионерам в коротких штанах невмоготу было выстоять в почетном карауле у лысого бюста в сквере Ильича, — Сеньке наконец-то приснился давно желанный, вымечтанный сон.

Снилась ему девушка его мечты. Белое лицо — чистое, глазки-васильки — веселые, губы-сердечко — улыбаются.

— Будешь за меня бороться? — спросила мечта, доверчиво глядя на Сеньку. И тот завопил, перепугав сестру Катьку, что спала в той же комнате:

— Буду, буду! Буду, чтоб мне сдохнуть!

Мечта таинственно улыбнулась — и растаяла.

А через неделю, прямо перед майскими, Джипа вызвали с первой пары к ректору. И тот, по-отечески улыбаясь, сообщил Сеньке радостную весть: на него пришла творческая заявка из села Терновцы, что под Ольшанами.

— Как? — только и смог сказать Сенька.

Ректор пояснил: на третьем курсе студентам полагается профессиональная практика. Прочие будут отрабатывать в июле, но раз Сенька так хорошо зарекомендовал себя в трудовом семестре — все зачеты ему выставляются автоматом, насчет экзамена по марксистско-ленинской философии пусть тоже не беспокоится — четверка его устроит?

Сенька залопотал, что не устроит. Что обязательно ему надо сдать философию на “отлично”, а для этого необходим месяц тщательной подготовки, и что получать зачеты автоматом ему не позволит совесть. В голосе проскакивали панические нотки клаксона, а в животе начинало все сильнее бурчать. Ректор смотрел на Сеньку, удивляясь и хмурясь, а Джип вдруг вспомнил свой сон, на полуслове взвизгнул и замолчал — как будто педаль тормоза вдавили резко и до отказа.

— Не понимаю вас, Бурсак, — сказал ректор. — Вы что же, обманете черновицких колхозников в их лучших ожиданиях?

— Джип-Чероки, — только и сказал Сенька, выйдя из ректорского кабинета.

7

На сей раз Сеньку привезли в Терновцы на «Волге», и не к общаге, а прямиком к сельсовету. В кабинете у председателя лежала ковровая дорожка, показавшаяся Сеньке похожей на прямоугольную лужу крови.

— Ну, музыкант, — сказал председатель, обращаясь сразу к делу. — Есть для тебя работа не так чтобы большая, но ответственная...

— Духовым оркестром руководить? — с надеждой брякнул Сенька.

Председатель нахмурился, как от неудачной шутки:

— Не перебивай. Работа, говорю, нетрудная, за три дня, может, и управишься... А мы тебе практику зачтем по полной программе.

Сенька, пораженный, молчал.

— Значитца, так, — сказал председатель и уперся в стол костяшками пальцев. — Померла у нас ветеран труда, кавалер ордена Трудового Красного Знамени заслуженная пасечница Нехристь Лукерка Никифоровна. С осени еще хворала, но померла только сейчас. И перед смертью заповедывала вот что: пусть на ее похоронах сыграет траурный марш Шопена студент Бурсак Семен. Мы тут на парткоме подумали — и решили одобрить. Все-таки заслуженный человек, ветеран Гражданской войны... Не в церкви же ее отпевать?

И председатель засмеялся, и от его смеха будто морозом сыпанули на покрытую мурашками Сенькину шкуру.

Грянул телефон на красной салфеточке с желтой бахромкой. Председатель схватил трубку широким жестом, как в кино. Заорал, выпучив глаза мимо Сеньки:

— Да! Что?! Как нет навоза?! Что? Где хочешь бери! Чтобы до праздников мне был навоз! Мать-мать-мать! Хоть сам производи, умник!

Сенька плохо слышал и плохо соображал от страха. Померла! Он оглянулся, ища глазами дверь, но за спиной обнаружился почему-то тоже председатель — нарисованный на огромном портрете. Сенька повернулся снова — вокруг своей оси, будто глобус.

— Похороны сегодня! — сказал председатель, бросая трубку на жалобно тренькнувший рычаг. — А завтра, Бурсак, День Международной солидарности трудящихся — Первое Мая. Демонстрация, стало быть, — председатель фальшиво пропел «Утро красит нежным цветом». — А послезавтра и вовсе великий праздник: дочка моя единственная замуж выходит, будем гулять всем районом... Три больших дела, и везде музыка нужна. Справишься?

Сенька только губами шлепнул.

8

И в знакомой «Волге» повезли Бурсака на кладбище. Народ уже собрался, правда, немного: дед-комендант, пасечник, похожий на Джузеппе Сизый Нос, молодица какая-то, комсомольцы по распоряжению председателя — гроб таскать. Вокруг кресты покосившиеся, обелиски со звездами и пара-другая гранитных плит.

И яма готова.

Смотрит обомлевший Бурсак — лежит в гробу Нехристь Лукерка Никифоровна, карга-каргой. Иссохла и отощала со дня их последней встречи. На груди орден. А глаза будто приоткрыты. Так и видится Сеньке из-под старческих век внимательное зырканье.

А председатель тут как тут.

— Разрешите, — говорит, — начать траурный митинг...

Закончил председатель и на Сеньку со значением посмотрел. Зажмурился Бурсак, поднес трубу к губам, вздохнул поглубже...

Заиграл печального Шопена.

Поначалу тяжело было, а потом вспомнилось все: как отец впервые трубу принес, как в музыкалке праздником пахло, как Зяма Рубинчик его перед другими хвалил... Потеплело на душе. Играй, труба! Звени, медь! Оплакивай Лукерку Никифоровну, оплакивай Сенькину горькую судьбу.

Одержимый вдохновением, открыл Бурсак глаза. Смотрит — лежит в гробу девушка его мечты. Солнечный луч касается щечки с ямочкой; и, будто проснувшись, поднимает любовь ресницы, смотрит на Сеньку, улыбается...

Тут-то у него кол в груди и встал. Захлебнулся, закашлялся и игру свою вдохновенную завершил неприличным звуком. Глядь...

Нет ни кладбища, ни гроба, ни девушки, а только тарелка с мочеными помидорами, и в ней почему-то окурок. За столом сидит Сенька, и, судя по кружению в башке, весьма поддатый. Вокруг чужие люди пьют за упокой души. Незнакомая молодица соленые огурки трескает. Дед-комендант сало с чесноком наворачивает, Сенькиным пращуром вслух интересуется — почетным чекистом Бурсаком. Дескать, воевали вместе. Ххороший человек был, мир его беспокойному праху.

— Отдыхай, музыкант, — говорит председатель. — Завтра демонстрация, дело ответственное, смотри не оплошай!

9

Всю ночь снилась Сеньке девушка его мечты.

— Прости меня, Семен, — говорит. — Зря я жизнь твою молодую погубила. Не выйдет у нас любви — слаб ты, выходит, духом, и счастья своего боишься... А назад теперь ходу нет. Трижды твоя труба петуха пустит — и пропали мы оба, пропали навсегда...

А Сенька во сне не знал, что ответить — в брюхе поминальный ужин революцию устроил. Да и что тут скажешь?

На другой день собрались селяне на демонстрацию по случаю Дня Международной солидарности трудящихся. Перед сельсоветом трибуна из досок, вся кумачом обернута, на трибуне председатель, и красный бантик на груди приколот.

— Разрешите, — говорит, — начать праздничный митинг...

Стоит Сенька, медную трубу-подругу в руках сжимает. Вокруг селяне толпятся — принарядились по радостному делу, старики ордена нацепили. Едва узнал Сенька деда-коменданта — такой у него на груди иконостас. Тут же комсомольцы, те самые, что вчера гроб таскали. Держат над головами транспаранты из кумача и бородатые портреты на длинных жердях. Строго глядят портреты, а комсомольцы и того строже: сами-то плюгавые, чернявые да щуплые, Сенька со своими льняными кудрями — как удод среди воробьев.

А девки местные на трубача поглядывают с интересом. Все, как на подбор, статные, полнотелые, на каждой груди по бантику заманчиво так трепещет, кое-кто в красной косыночке, а щеки и того краснее, и брови черные, как по ниточке.

Ничего не видит Сенька. Смотрит в землю. А в ушах будто шепот: «Трижды твоя труба петуха пустит...»

Наговорившись, председатель взмахнул рукой и глянул на Сеньку. А тот не видит — стоит, трубу к груди прижимает и бормочет что-то.

— Мыкола, — кричит председатель, — скажи музыканту — пусть марш начинает!

Мыкола постарался — так ткнул Сеньку в бок, что тот в минуту все вспомнил, пришел в рабочее состояние и поднял трубу к губам. Заиграл «Утро красит нежным светом».

Заулыбались молодицы, зашушукались девки, кое-где песню подхватили; заворочалась толпа, захлопала на ветру кумачовыми полотнищами. Сеньку вперед пропустили — и пошли.

Закончилось «Утро», началось «Прощание славянки». Закончилось «Прощание», началось «Мы кузнецы». Играет Сенька, труба заливается, идут и идут — пора бы улице завершиться...

Очень длинная в Терновцах улица имени Ленина. Идет и идет демонстрация, транспарантами качает, песни распевает и с каждым шагом будто бы разрастается. Все новые и новые товарищи вливаются в праздничное шествие, из улочек боковых выходят, а то и прямо будто бы ниоткуда, и к запаху перегара и духов «Красная Москва» добавляется запах плесени, тины болотной, землицы сырой...

Огляделся Сенька.

Идут утопленницы длинноволосые, груди на плечи закинули, чтобы под ногами не путались. Идут упыри с кладбища — у каждого на саване приколот истлевший бантик. Идут рогатые, хвостатые, прихрамывают, копытами месят дорожную пыль...

Потемнело у Сеньки в глазах. Хрюкнула труба, пустила петуха — и замолкла.

10

Ночью Сенька бежать хотел: обернусь, думал, джипом, и только вы меня и видели. Не так все вышло — устерегли его комсомольцы. Ждали, видно, случая поквитаться с городским, а может, председатель своевременные меры принял. Только, когда Сенька ночью выбрался из окна — поджидали его. Отметелили слегка и обратно водворили. Лица пригожего, надо сказать, не тронули: и губы остались целы, и нос не разбит. Поскольку свадьба предстояла не кого-нибудь, а председателевой дочки, и Сеньке, хоть умри, а придется «Лимончики» играть.

Всю ночь провел Бурсак без сна. И девушка его мечты ему не явилась. Уж он просил-молил: появись, мол, хоть перед смертью дай на тебя насмотреться. А в том, что и в третий раз не выстоит, у Сеньки сомнений не было. Совсем плох стал Бурсак: в животе урчит, зубы стучат, и колени слабые. Хотел «Отче наш» читать, близко к тексту, ибо не учат в институте поповские бредни, да не дочитал и до середины: язык отнимается, губы немеют...

Пропал Бурсак. Пропал Сенька, а кудри льняные или что-то другое его погубило — не узнать.

На рассвете задремывать стал. Вдруг свинья завизжала, весь сон перебила. Это в председательском дворе к свадьбе свиней кололи.

Поздним утром напялили на Сеньку черный костюм с белой рубахой, и, ни жив ни мертв, поплелся он за провожатым на председателев широкий двор, как на плаху. А там уже балаганы стоят, в балаганах столы сколочены, рядом печи сложены, десять поварих у печей вертятся, жарят и шкварят, дым, пар, чад — как в преисподней.

Вдруг загудели гудки, раскрылись ворота, встали перед ними три черные «Волги» в ряд, все в ленточках, будто гробы. На капоте у первой машины — кукла в белом платье, голубыми глазами на Сеньку смотрит.

Раскрылись в машине дверцы, и вышла к людям девушка Сенькиной мечты — в свадебном платье, фата на голове, а коса — до пояса. Лицо матовое, чистое, глазки синие, ясные, губы нежные, розовые... Только печальная да бледная. И на людей не смотрит — все вниз да вниз.

И вылезает из второй машины жених — старый черт, одним словом. Сам мелкий, седой, а зубы золотые.

И вылезает из третьей машины председатель — в черном костюме, с красной лентой через плечо.

— Ну, — говорит председатель, — разрешите начать торжественный митинг...

Стоит Сенька, ног под собой не чует. Печи пышут жаром, по лицам поварих красные блики скачут. Из поварих нет-нет, да и подмигнет какая Сеньке, ухмыльнется, белым острым зубом блеснет — и снова за работу.

А посреди двора рушник на землю постелили, вот уже и хлеб-соль несут.

Встали жених и невеста рядом. Поглядел на них Сенька...

Улыбается старый черт. По-хозяйски кладет руку на плечо девушке Сенькиной мечты. И на удивленных глазах Бурсака девушка начинает вдруг стареть, стареть, покрываться морщинами, рот ввалился, коса поседела да клочьями повылезала...

Глядит на Сеньку Нехристь Лукерка Никифоровна. Печально глядит. Будто прощаясь.

— Играй! — велит председатель.

Поднял Сенька трубу.

И в груди у него, прямо за ребрами, что-то случилось.

Сперва сжалось все, будто от страха или от жалости. А потом застучало сердце пламенным мотором. Вспыхнули глаза галогенными фарами. И заиграл Сенька, как в жизни никогда не играл.

Гикнул председатель. Притопнул. Пустился в пляс посреди двора. А за ним гости.

Танцует водяник с утопленницей. Танцует удавленник с ведьмой. Кости поскрипывают, копыта постукивают, и старый черт не удержался — пустился вприсядку вокруг невесты...

А невеста с места не сходит. Как стала на рушнике, так и стоит. На Семена смотрит — лицо матовое, коса до пояса, грудь высокая, глазки синие...

А печи ревут. А поварихи танцуют с жареными поросятами. У председателя челюсть впопыхах отвалилась, так он ее с земли подхватил и на место приставил — хрусь!

Пересохло у Сеньки в горле. Губы растрескались. Легкие огнем горят. Сбился, перепутал мелодии, замолчала труба...

— Попался! Попался!

И тянутся к Сеньке отовсюду сотни рук — какие костлявые, какие волосатые, а какие и с когтями.

Набрал он воздуху — и пошел шпарить все подряд. Мендельсона. Шопена. «Лимончики». «Куда уходит детство». «Семь сорок» с импровизом. Только-только вечер спускается, до утра еще далеко...

Снова сбился Сенька — ну не железный же он!

Или железный?

Снова протянулись к Сеньке руки, вот-вот коснутся живого тела...

Взвыл клаксон, и зазвучала труба. И опять гости в пляс пустились.

Раскалилась медь. Обжигает, а Сеня и не чувствует — онемели губы давно, коркой взялись. Онемели и пальцы — сами бегают, Сенька им не хозяин. И мутится перед глазами: то ли слезой взялись, то ли фары запотели. И сбоит за ребрами сердце — то ли инфаркт подступает, то ли бензин в баке весь вышел. Смотрит на девушку своей мечты — и не видит ее. Впору «дворники» включать...

И выпала труба из ослабевших рук. И навсегда замолчала.

— Ага! — закричал златозубый жених.

— Ага! — завопили радостно гости. — Теперь попался, попался, попался!

11

И в ту самую секунду, как совсем уж было одолела Сеньку нечисть, соскочила невеста с рушника. Фату с себя сорвала, в небо подбросила — обернулась фата петухом и с перепугу закукарекала.

Замерли гости.

Расхохоталась девушка, пальцами щелкнула, жениху своему, старому черту, под самый нос дулю скрутила. И — к Сеньке.

Распахнула дверцу. Вдавила педаль газа по Сенькины гланды. Взревел мотор, и только их обоих и видели.

12

Так обрел свое счастье Сенька Бурсак.

По сей день, говорят, в окрестностях райцентра Ольшаны можно встретить джип «Grand-Cherockee», летящий по буеракам на скорости двести километров в час. Молодежь, правда, в него не верит. А старожилы крестятся, заслышав на болотах шум мотора.

Многие его видели. Говорят, он прекрасен и страшен: смоляной лак блестит, галогенные фары затмевают солнце и луну, а за рулем сидит девушка неописуемой красоты — в чем мать родила.

Так носятся они — и так будут носиться до Страшного Суда.

А как сыграет клаксон «Лимончики» задом наперед — так Суду и быть.

(использованы ответы на вопросы Руслана Солонца)

— По какому принципу рассказы объединены в одну книгу?

Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ: «Пентакль» — единый цикл, состоящий из тридцати отдельных самостоятельных рассказов (шесть «малых пентаклей», каждый по пять рассказов). Единство места (Украина с ее городами, хуторами и местечками), единство времени (ХХ-й век-«волкодав») и, наконец, единство действия, можно сказать, даже взаимодействия пяти человек, желающих, соответственно, разного и по-разному видящих жизнь, но пишущих одну общую книгу. Как видите, мы вольготно устроились в рамках классической драмы.

АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ: Единство места (Левобережная Украина, условные «гоголевские» места), один и тот же областной центр, райцентр и село. Единство времени — ХХ век. Присутствуют «сквозные» герои, иногда одно и то же событие дает толчок к нескольким новым историям. То есть, существует пространственно-временное единство, опирающееся на могучий фундамент украинской мистики.

МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО: По сути дела наш цикл — это единый полифонический роман. В нем есть сквозные герои, образы, детали.

— В чем прикол, изюминка этой книги?

Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ: Это, пожалуй, вопрос не к автору, а к читателю. Автор скажет: «Вот она, изюминка!», а читатель возьмет и пожмет плечами: «Больше похоже на засохшего муравья...» Или наоборот, автор сочтет нечто проходным этапом, легким пустячком, а потом литературоведы сто лет будут спорить — не здесь ли кроется сакральный смысл произведения? Сервантес хотел написать пародию на популярные рыцарские романы и заработать деньжат для нищей семьи, а получился, знаете ли, «Дон Кихот»...

На наш взгляд, одна из «изюминок» — объемность, рельефность, если угодно, стереофоничность мировосприятия в этой книге, достигнутая за счет ансамбля авторов и различных сочетаний соавторства внутри книги. Это позволило нам увидеть окружающую реальность — когда с иронией, когда с ужасом, когда с радостью — вместе с ее мистической, надреальной подоплекой. Здесь и сейчас — но под особым углом.

АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ: Мне кажется, это попытка взглянуть на Украину Мистическую, «химерную», так, как никто еще не пытался. Не без помощи наших писателей и кинематографистов мы до сих пор воспринимаем Украину, как большое Село. Значит, и Украина Мистическая остается прежней, словно во времена Квитки и Гоголя. А ведь это не так. Сейчас Украина — страна городов, в том числе мегаполисов, сформировался совершенно иной тип украинца. Значит, и мистика стала другая, впитав, разумеется, старые традиции. Об этом и книга.

МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО: Западная традиция, особенно американская, через книги и кино навязала всему миру свои стереотипы, где много крови, много клинической психопатологии, зло облюбовано, добро сусально, а в диафрагму обязательно поцелуй. Но как украинская ведьма и украинский черт немного «баррокальны», скорее пакостные, нежели ужасные, так и наши истории написаны не для нагнетания ужаса, а для познания сути самих себя, своей жизни. Знаете, в самом понятии «пентакль» сокрыты совсем разные смыслы: для одних это инструмент черной магии, а для других — символ радости и смысла жизни, еще со времен Соломона. В разноликости пентакля проходит как бы граница между западной и славянской традициями. Мы ожидаем от наших читателей не только мурашек по коже. Обратите внимание на финалы многих рассказов — это светлые, оптимистичные истории ужасного.

И, конечно, еще одна «изюминка» проекта — тайна авторства, которую мы не раскроем даже под пытками. Конечно, специалисты-филологи без труда вычислят авторство сольников, но мы ведь тоже не лыком шиты, и некоторые рассказы писались вдвоем, втроем. И это очень интересно — когда отдаешь половинку или треть рассказа — и получаешь совершенно неожиданное продолжение, иногда такое, которому радуешься как ребенок.

— Почему вы решили писать книгу впятером?

Г. Л. ОЛДИ ВМЕСТЕ: У нас уже было опыт соавторства «на пятерых»: в 1999 г. мы тем же составом написали книгу «Рубеж», которая впоследствии была неоднократно издана и переиздана. Реакция читателей на книгу была совершенно полярной: от восхищения до резкого неприятия — а вот мы считаем, что книга удалась. И с тех пор время от времени подумывали о повторении подобного опыта. Как оказалось — не только мы, но и все остальные наши соавторы по «Рубежу». И вот, видимо, «созрели». В конце концов, если один музыкант играет в основном соло, другие двое — дуэтом, а есть еще один дуэт — почему бы им не собраться как-нибудь вместе, и не сыграть что-нибудь впятером? В музыке, особенно в джазе, это — весьма распространенное явление. Вот мы и в литературе устроили такой «джем-сейшн». Когда кроме личных умений и навыков, личного мастерства — требуется чувство партнера, умение вовремя подхватить, развить тему, завернуть интересную импровизацию — чтобы итоговое звучание вышло живым, объемным, полифоничным, неожиданным.

Собственно, и «Рубеж», и «Пентакль» — именно такие «джем-сейшн-проекты». Только в литературе. Искренне надеемся, читателю это будет интересно. Во всяком случае, нам — точно было интересно! Оба раза. Так что не исключено, что в будущем...

АНДРЕЙ ВАЛЕНТИНОВ: Наша «пятерка» сформировалась несколько лет назад, когда был задуман роман «Рубеж». Все мы — достаточно разные авторы, тем интереснее было попробовать поработать вместе. Тем более нас уже давно объединяют общие книжные серии — вначале «Нить времен», теперь — «Триумвират».

Одной из причин, повторюсь, было желание потрудиться «по гамбургскому счету». Поучиться у соавторов, освоить что-то новое. Мои соавторы — Г. Л. Олди и Марина и Сергей Дяченко — очень серьезные писатели, а это хороший стимул поработать, так сказать «в полный рост».

Да и удивить следовало — сперва самих себя, а затем читателей. И такое полезно.

МАРИНА И СЕРГЕЙ ДЯЧЕНКО: Мы уважаем творчество друг друга, радуемся успехам, дружим. Что ж тут удивительного?



   
Свежий номер
    №2(42) Февраль 2007
Февраль 2007


   
Персоналии
   

•  Ираклий Вахтангишвили

•  Геннадий Прашкевич

•  Наталья Осояну

•  Виктор Ночкин

•  Андрей Белоглазов

•  Юлия Сиромолот

•  Игорь Масленков

•  Александр Дусман

•  Нина Чешко

•  Юрий Гордиенко

•  Сергей Челяев

•  Ляля Ангельчегова

•  Ина Голдин

•  Ю. Лебедев

•  Антон Первушин

•  Михаил Назаренко

•  Олексій Демченко

•  Владимир Пузий

•  Роман Арбитман

•  Ірина Віртосу

•  Мария Галина

•  Лев Гурский

•  Сергей Митяев


   
Архив номеров
   

•  №2(42) Февраль 2007

•  №1(41) Январь 2007

•  №12(40) Декабрь 2006

•  №11(39) Ноябрь 2006

•  №10(38) Октябрь 2006

•  №9(37) Сентябрь 2006

•  №8(36) Август 2006

•  №7(35) Июль 2006

•  №6(34) Июнь 2006

•  №5(33) Май 2006

•  №4(32) Апрель 2006

•  №3(31) Март 2006

•  №2(30) Февраль 2006

•  №1(29) Январь 2006

•  №12(28) Декабрь 2005

•  №11(27) Ноябрь 2005

•  №10(26) Октябрь 2005

•  №9(25) Сентябрь 2005

•  №8(24) Август 2005

•  №7(23) Июль 2005

•  №6(22) Июнь 2005

•  №5(21) Май 2005

•  №4(20) Апрель 2005

•  №3(19) Март 2005

•  №2(18) Февраль 2005

•  №1(17) Январь 2005

•  №12(16) Декабрь 2004

•  №11(15) Ноябрь 2004

•  №10(14) Октябрь 2004

•  №9(13) Сентябрь 2004

•  №8(12) Август 2004

•  №7(11) Июль 2004

•  №6(10) Июнь 2004

•  №5(9) Май 2004

•  №4(8) Апрель 2004

•  №3(7) Март 2004

•  №2(6) Февраль 2004

•  №1(5) Январь 2004

•  №4(4) Декабрь 2003

•  №3(3) Ноябрь 2003

•  №2(2) Октябрь 2003

•  №1(1) Август-Сентябрь 2003


   
Архив галереи
   

•   Февраль 2007

•   Январь 2007

•   Декабрь 2006

•   Ноябрь 2006

•   Октябрь 2006

•   Сентябрь 2006

•   Август 2006

•   Июль 2006

•   Июнь 2006

•   Май 2006

•   Апрель 2006

•   Март 2006

•   Февраль 2006

•   Январь 2006

•   Декабрь 2005

•   Ноябрь 2005

•   Октябрь 2005

•   Сентябрь 2005

•   Август 2005

•   Июль 2005

•   Июнь 2005

•   Май 2005

•   Евгений Деревянко. Апрель 2005

•   Март 2005

•   Февраль 2005

•   Январь 2005

•   Декабрь 2004

•   Ноябрь 2004

•   Людмила Одинцова. Октябрь 2004

•   Федор Сергеев. Сентябрь 2004

•   Август 2004

•   Матвей Вайсберг. Июль 2004

•   Июнь 2004

•   Май 2004

•   Ольга Соловьева. Апрель 2004

•   Март 2004

•   Игорь Прокофьев. Февраль 2004

•   Ирина Елисеева. Январь 2004

•   Иван Цюпка. Декабрь 2003

•   Сергей Шулыма. Ноябрь 2003

•   Игорь Елисеев. Октябрь 2003

•   Наталья Деревянко. Август-Сентябрь 2003